Почему детская онкология требует отдельного внимания государства – интервью с онкологом

– В области детской онкологии действительно существуют серьезные проблемы. Даже при наличии достаточного финансирования, это направление медицины остается одним из самых сложных. В текущем году мы завершаем важный проект, который включает в себя подготовку к проведению самостоятельных пересадок костного мозга. Это станет значительным шагом вперед, так как на данный момент такие операции в основном выполняются в других странах, таких как Турция или Индия.
– Какие условия необходимы для этого?
– Прежде всего, нужны специальные палаты с ламинарной вентиляцией для обеспечения высокой стерильности. В настоящее время завершается оснащение таких помещений, и мы ожидаем, что в скором времени сможем проводить трансплантации костного мозга на базе нашего учреждения.
– Как обстоят дела с лабораторной диагностикой, которая является основой современной онкологии?
– Нам необходимы молекулярная диагностика, иммуногистохимия, лаборатория FISH и, что особенно важно, квалифицированные специалисты. У детей опухоли зачастую выглядят одинаково под микроскопом, поэтому без современных методов невозможно установить точный диагноз и подобрать соответствующее лечение.
Иммуногистохимия используется во всем мире, однако для нашего отделения экономически нецелесообразно иметь полный комплект оборудования, так как ежегодно мы наблюдаем всего около 80 пациентов. Поэтому мы надеемся на развитие этой технологии в Национальном центре онкологии. Если она будет внедрена там, мы будем обращаться к ним за помощью. Подобное положение дел и с радиотерапией.
– Предусмотрены ли эти направления в государственных планах?
– Да, это отражено в стратегии. Запланировано развитие как иммуногистохимии, так и радиотерапии. Недавно подписали контракт на поставку оборудования для облучения из Индии, что открывает хорошие перспективы для лечения наших пациентов.
– Известны ли сроки реализации этих планов?
– Ожидаем, что это произойдет в этом году. Хотя у меня нет всех деталей, я точно знаю, что процесс запущен, и мы движемся вперед. Мы также разработали проект по созданию лаборатории FISH, которая позволит выявлять мутации опухолей. Это даст возможность заранее определить, будет ли опухоль нечувствительна к стандартной химиотерапии, и сразу начать более эффективное лечение. Оборудование для этого уже существует, и мы ожидаем, что в течение года у нас появится собственная лаборатория FISH, что значительно повысит шансы на спасение детей.
Ключевая сила западной медицины заключается в высоком уровне лабораторного оснащения. Они могут заранее определять наличие мутаций в опухолях, которые могут повлиять на эффективность лечения. На основании этого врач принимает решение о переводе пациента на более сложные методы, такие как таргетная терапия или радиотерапия.
В нашей стране диагнозы чаще всего ставятся на основе гистологических данных. Мы видим опухоль, знаем ее тип и применяем стандартные схемы лечения. Однако в протоколах указано, что существуют специфические группы опухолей, требующие индивидуального подхода, который невозможно осуществить без молекулярной диагностики.
– Что нужно для внедрения иммуногистохимии? Только оборудование или также нужны специалисты?
– Прежде всего, необходима аппаратура. Но в наших проектах мы всегда учитываем необходимость обучения. Лаборанты должны пройти подготовку и научиться работать с современными методами.
– Но пока родителям приходится отправлять анализы за границу, что задерживает процесс и создает дополнительные финансовые трудности. Вы принимаете результаты исследований, проведенные за пределами страны?
– Да, мы учитываем такие результаты при оценке рисков и выборе схемы лечения. Мы стараемся максимально компенсировать отставание в детской онкологии, понимая, что эта область требует особого внимания, в отличие от взрослой онкологии, где профилактика имеет место.
– То есть скрининговые программы здесь неэффективны?
– Верно. Предотвратить детскую онкологию невозможно. Дети не курят и не работают на вредных производствах. В большинстве случаев это результат случайных генетических мутаций. Эффективность скрининговых программ в мире продемонстрировала нулевую результативность, что зафиксировано в докладах ВОЗ.
– На что следует делать акцент?
– На раннее выявление и укрепление первичного звена – педиатров. Мы разрабатываем систему, при которой при наличии двух и более симптомов детской онкологии в электронной амбулаторной карте будет автоматически сигнализироваться «красный флаг», и ребенка направят к онкологу. Поскольку в поликлиниках нет детских онкологов, ключевую роль играют педиатры, и их квалификация должна повышаться.
– Как обстоят дела с кадровым составом? Хватает ли врачей в детской онкологии?
– Мы бы хотели увеличить штат. Если бы численность была расширена, мы смогли бы привлечь больше врачей.
– Является ли проблема недостатка кадров связанной с низкими зарплатами?
– Обе эти проблемы имеют место. Но сейчас врачи начинают приходить в детскую онкологию. Хотя зарплата остается небольшой, она значительно увеличилась по сравнению с тем, что было раньше.
– Но разве этого достаточно для такой ответственной работы?
– Безусловно, это большая ответственность, и работать с родителями бывает очень сложно. Они часто воспринимают ситуацию очень остро и могут обвинять врачей. Тем не менее, если сравнивать с тем, что было раньше, уровень медицины значительно возрос. Мы даже самостоятельно проводим эндопротезирование.
– Говоря об эндопротезировании, известно, что в соседних странах, таких как Казахстан, Узбекистан и Россия, эндопротезы для детей с саркомами костей предоставляются за счет государства. В Кыргызстане, к сожалению, такой поддержки нет, и стоимость одного эндопротеза может достигать 20 тысяч долларов, что является серьезной финансовой нагрузкой для семей. Работаете ли вы над решением этой проблемы и какие перспективы существуют?
– Мы обсуждаем этот вопрос и ищем поставщиков. Если компании начнут регистрировать онкологические эндопротезы в Кыргызстане на постоянной основе, возможно, будет следующий механизм: государство выделит определенную сумму, и по мере необходимости будут приобретаться протезы нужного размера для конкретного ребенка – средства будут выделяться из этого фонда.
– Готово ли государство выделять такие средства?
– Эти средства можно заложить в общий бюджет на химиопрепараты. Основываясь на среднем количестве детей с такими диагнозами в год, вполне реально спланировать эти расходы.
В этом году мы планируем переговоры с рядом компаний, чтобы они обратились в «Кыргызфармацию» и начали регистрацию онкологических эндопротезов, что позволит включать их в заявки по фонду высоких технологий.
– Кто являются потенциальными поставщиками?
– В первую очередь это Турция и Германия, также рассматриваем возможность сотрудничества с Китаем.
­– Как изменилось финансирование детской онкологии за последние годы?
– Существенно. Если 5–6 лет назад на лекарственное обеспечение выделялось около 10 миллионов сомов, то сейчас — от 100 до 200 миллионов сомов в год. Произошла централизация закупок, и сегодня мы лечим заболевания, которые ранее не могли лечить.
– Тем не менее, в социальных сетях регулярно появляются посты, где родители или дети просят о помощи, собирая деньги на лечение за границей. Почему так происходит?
– Это касается, в основном, пациентов, которым требуется лечение второй линии. Раньше дети просто не доживали до этого этапа. Теперь мы можем вывести их в ремиссию, но, к сожалению, рецидивы случаются. Лечение рецидивов требует высоких технологий, и поэтому семьям приходится искать средства и обращаться за границу.
– Какие инновационные технологии вы считаете приоритетными для внедрения?
– Роботизированная хирургия, молекулярная диагностика, таргетная терапия и многое другое. В детской онкологии речь идет о высоких технологиях. Если раньше выживаемость составляла около 20%, то сейчас она приблизилась к 50%. По прогнозам, это число может достичь 60%.
– Вы упоминали о международных проектах. Насколько они значимы?
– Для нас крайне важно войти в глобальную платформу ВОЗ и клинику святого Иуды (St. Jude). Если нам удастся выиграть, мы сможем обеспечить лекарства для первичного лечения, а освободившиеся средства направить на высокотехнологичную медицину.
– Какой бюджет, по вашему мнению, необходим для лечения детской онкологии?
– Не менее 300–400 миллионов сомов в год, а лучше больше. Например, лечение одного пациента с нейробластомой, которая остается нашей «болевой точкой», за границей стоит около 300 тысяч долларов. Ежегодно в Кыргызстане регистрируется более 10 детей с таким диагнозом. При этом требуются очень дорогие препараты: цена одного флакона составляет около 50 тысяч долларов. Один пациент проходит шесть курсов, каждый из которых требует два флакона. В итоге сумма получается астрономической.
– Как же вы справляетесь с этой ситуацией без необходимого финансирования?
– Мы строго следуем протоколам. В случае высоко рискованной нейробластомы пересадка костного мозга дает возможность излечения примерно у 40% детей. Если добавить один иммунопрепарат, этот показатель возрастает до 60%, а при использовании другого – до 80%. Если бы эффективность достигала 100%, государство, безусловно, закупало бы эти препараты. Но нейробластома остается одной из самых сложных для лечения опухолей в мире, и существует лишь несколько клиник, добившихся хороших результатов, в основном все упирается в финансовые возможности.
– Насколько вы соблюдаете протоколы лечения и насколько они соответствуют мировым стандартам?
– Полностью соответствовать мировым стандартам нам не удается. Мы адаптируем протоколы под наши реальные условия. Это практикуется во всех странах, даже таких, как Турция или Россия, где используют адаптированные версии протоколов. В большинстве случаев мы соответствуем требованиям, однако существуют заболевания, при лечении которых это крайне сложно из-за высоких технологий: дорогие препараты, кибер-нож и сложное оборудование. Пока такие технологии для нас недоступны, но если сравнить текущее состояние с тем, что было раньше, прогресс очевиден.